ЭТИМАСИЯ. БАТЮШКА СЕРГИЙ

Протоиерей Сергий Колчеев. Вместо предисловия

У меня был друг, а сейчас его нет, у меня был духовный отец, но он покинул нас, у моей дочери был крёстный отец — и его больше нет здесь и он был моим дорогим другом и я был счастлив от каждой минуты общения с ним и я так часто провожал его на Ярославский вокзал, когда он возвращался в Никольск (поезд на Вологду или на Шарью) — он возвращался из отпуска в свой приход в свой храм в Никольск Вологодской области, три вокзала, станция «Комсомольская».

Его звали отец Сергий Колчеев, до принятия сана его звали Сергей и Серёжа. Он называл маму всегда маменька. Я слушаю сейчас «Би Джиз» его любимые песни и пытаюсь написать вводный текст. Какая нужда во вводном тексте, сейчас объясню. Зная отца Сергия в течение примерно 15 лет, я довольно немного знал о фактической стороне его жизни, — совсем немного, а уж когда он уехал на приход, так и совсем-совсем немного, в основном лишь то, что он успевал мне рассказывать во время наших встреч, когда он бывал в отпуске, поэтому я решил включить в текст предисловия статью, опубликованную после ухода батюшки — в интернет-версии вологодской епархиальной газеты «Благовестник».

ПРОТОИЕРЕЙ СЕРГИЙ КОЛЧЕЕВ
После тяжёлой продолжительной болезни 22 января 2003 года скончался настоятель храма в честь Казанской иконы Божией Матери в г. Никольске протоиерей Сергий Колчеев.

Сергей Юрьевич Колчеев родился в Москве 9 декабря 1955 года в семье служащих. До того, как посвятить себя служению Богу, долго искал свой путь в жизни: закончил международное отделение факультета журналистики Московского государственного университета (1978 год) (Отец Сергий осознанно ушёл из МГУ за год до окончания учёбы. ДК), потом служил в танковых войсках. Решив стать художником, поступил на художественно-постановочный факультет Всесоюзного государственного института кинематографии и с отличием закончил его в 1988 году. Он обладал незаурядными способностями, был отличным пейзажистом. Однако таланты его проявились в другой сфере деятельности — духовной.

«Во мне постепенно зрела уверенность в том, что единственное дело, которому я хочу посвятить свою жизнь, — это служение Господу в Его Святой Церкви», — так писал он в автобиографии. Оставив Москву, он уехал в Никольский район. В то время здесь еще не было ни одного действующего храма, был только молитвенный дом в д. Кожаево под Никольском. Сергей Колчеев осваивал церковное чтение и пение, поступил в Московскую духовную семинарию, стал псаломщиком. 4 декабря 1990 года архиепископ Михаил (Мудьюгин), управлявший тогда Вологодской епархией, рукоположил его во диакона, а 31 марта 1991 года — во священника.

При активном участии отца Сергия была передана верующим Казанская церковь, во многом его усилиями она восстановлена. Отец Сергий восстанавливал не только храмы; он возрождал в душах людских веру, помогал прийти к Богу тем, кто был готов к этому. Он окормлял верующих не только в районном центре, но ещё в нескольких приходах — в Дунилове, Аргунове, Борке...

Немало сил отдал отец Сергий работе с детьми. Воскресная школа при Казанском храме — одна из лучших в епархии. Много и успешно занимался он церковным краеведением. Именно благодаря настоятелю Казанского храма никольчане лучше стали знать своих святых — Симона Воломского, Тихона Крестогорского, подвижников благочестия, погибших за веру Христову в годы гонений. И дело не только в том, что стараниями отца Сергия начали приводить в порядок Симоно-Воломскую пустынь, что поставили Поклонный крест на месте расстрела никольских священников — эти и многие другие материальные знаки благочестивой памяти, поставленные трудами отца Сергия Колчеева, конечно, важны, но не менее важны и знаки, оставленные в сердцах верующих, взрослых и детей, которым священник помог понять истинные ценности.

Отца Сергия в Никольске знали, наверное, все. Он умел найти общий язык со всеми — независимо от образования, общественного положения... В этом затерянном в лесах уголке Вологодчины он, выросший в Москве и воспитывавшийся в элитных вузах, искал то, чего ему не хватало в столицах. Он искал — и находил! — черты настоящей Руси — самобытной, мастеровитой и смекалистой, любящей и работать, и веселиться. И — главное — верящей в Бога. Протоиерей Сергий Колчеев делал всё, чтобы пережившие безбожное лихолетье люди снова смогли увидеть в своей поруганной Родине — Святую Русь.

За свое служение отец Сергий был удостоен нескольких церковных наград, последняя из которых — сан протоиерея (2000 год). Но главной наградой, конечно, была любовь и уважение прихожан.

Ему было нелегко. Больше 10 лет отец Сергий служил один на нескольких приходах, и здоровье не выдержало. Осенью прошлого года его направили в онкологическую больницу в Вологду, врачи сделали операцию, но — болезнь оказалась слишком запущенной. И хотя 19 декабря больного перевезли в одну из лучших московских клиник, специалисты уже не смогли ничем помочь. 22 января 2003 года протоиерей Сергий Колчеев скончался. Вечная ему память!

Отпевание было совершено в храме Девяти мучеников Кизических. Проводить отца Сергия в путь всея земли приехали близкие ему люди — священнослужители из Вологды, Москвы, Нижнего Новгорода, Архангельска, его духовные чада из Никольска и Великого Устюга.

Редакция «Благовестника»
(«Благовестник», №1, 2003 год).

А у отца Сергия была такая интересная черта.
Я с ним ездил несколько раз в Лавру.
Мы договаривались о встрече на определённое время под табло пригородных электричек на углу Ярославского, я опаздывал, и бывало так, что, прождав какое-то время, отец Сергий садился в поезд и уезжал. Один раз на Николу зимнего, я не застал его у табло и поехал в Лавру вслед, и ходил насколько это было возможно во время службы по храму в Трапезной палате искал его и не нашёл и с крыш съезжал снег и оказалось он был там и я его просто не нашёл и это стало мне уроком и ещё, что гораздо важней, я осознал это позже, — ни дружба ни вежливость ничто уже не могло остановить его отклонить от выбранной дороги, по которой он шёл — уже не оборачиваясь — до самого конца.

Он был такой удивительный человек, он был ни на кого не похож, он был прекрасный художник, — и он не смог заниматься этим больше (или не захотел), после него осталось огромное рукописное наследие, он жил подвижнической жизнью простого приходского священника, будучи при этом… Не мне судить, я знал его, я любил его, я верил — он напишет богословские труды, будет руководить восстановлением храмов и монастырей, мне он виделся какой-то замечательной фигурой в современной истории России, человек, духовное лицо, который совершит что-то огромное в масштабах всей страны, спокойно размеренно боговдохновенно… о нём узнает вся верующая Россия, но настало 22 января 2003-го года, и после того, как я услышал в телефонной трубке от его плачущего отца то, во что невозможно поверить, оказалось, что мои мечты остались лишь моими мечтами не знаю не знаю. Я думаю и верю и знаю, что тот кого похоронили 24 января на Преображенском кладбище города Москвы — так вот история этого человека совсем не окончилась, окончилась лишь её часть и всё, а главная ещё будет, вот так, так я думаю…

Сколько слов он мне сказал, сколько мыслей он мне подарил, сколькому он научил меня, промолчав, — дорогой, единственный отец Сергий мы — твои духовные дети сколько бы нам ни было лет, я верю, что ты утешился и что твоя душа в садах Божьих.

Моего друга брата духовного отца больше нет но моя мечта жива и может быть он станет ещё тем кем я его всегда видел, а может уже и стал, прощай отец Сергий.
Здравствуй отец Сергий!

ЭТИМАСИЯ. БАТЮШКА СЕРГИЙ

Всё что случилось — случилось на рубеже веков…
И лучше бы я забыл это.
А сегодня я видел толстого человека на эскалаторе и я полюбил его на мгновение —
Да — а потом — выходя на Багратионовской — нет после Горбухи — спускаясь — зайдя на Багратионовскую — я увидел как в стекляшке станции присевший на корточки отец показывает маленькому сыну красные огни над рельсами и они ждут чтобы посмотреть сверху как придет поезд в ту же секунду я свернул и стал спускаться по ступеням он умер, и я умру, и мы все умрём. От радости и счастья детства, до небытия любви — смерти один большой котлован, по которому ты пройдёшь
и он наполнил мою жизнь смыслом он изменил что-то во мне мне незачем и не от кого этого скрывать он — любил — и этим он победил свою смерть, сделал её бессмысленной и пронзило меня — во имя детей проживать дни своей жизни так чтобы не страшиться — потому что это и есть судьба
Так вот куда я пришёл
А как вам объяснить, что православный священник из всех групп любил больше всех Bee Gees!
Чернота вокзала, ларьки с журналами, холодно, фото дочери на фоне ряда овчарок (я его так и не увидел), проскальзывающие по спине в чёрном жёстком пальто пальцы: «Миленький возвращайся» — «пора мой друг пора» — не улетай свиристель — чёрный ворон — белый снег, что происходит моя любовь?
To Love Somebody
Простите меня все кто не понял или не поймёт этого текста — Close another Door — и мы живы — когда-то он был жив, и мне снился сон, и шёл снег, и другой человек надписал мне книгу — брату во Христе, лет на 30 или 40 старше меня.
И горит огонь и мы сцепляем руки с моим другом и подносим пожилого иеромонаха к величайшей святыне России а воздух состоит из растепленного огня и плавающих в нём огоньков свечей и это что угодно но не та реальность где я сейчас живу а теперь из них, из них жив остался лишь я, и улыбка моего друга — брата — духовного отца — моего сердца, как летние лучи как летний вечер скользит надо мной и я не могу без него — и он улыбается
а еще мы пьём кофе в «Кофе Хаузе», ходим в гости к художнице, никто не понёс — я не разделил тяжесть его креста — всё так сложилось — и многое он выбрал сам, а большинства я просто не понимаю, и уже вряд ли пойму, отец Сергий, дорогой отец Сергий, не оставляй меня… все случилось на рубеже столетий
Я буду помнить Массачусетс
Не уходи — я так люблю тебя ну и что, что ты умер
Я не знаю про что песня I Started A Joke — неважно, неважно. До самого конца.


1. Непередаваемое

Незнакомец появился на рассвете — он спал, спал напротив меня на крайней койке у противоположной от входа стены, только со стороны окон. А возле соседней пустой койки стояли свежие этюды. И в этом был парадокс: человек спит, утро, а рядом стоят этюды. Я не знал тогда, что этому человеку предстоит стать, наверное, главным человеком в моей жизни, полюбить его всей душой и сердцем, и лишь догадываться теперь, не постигая, как же он любил меня. Как? А тогда он спал, в майке защитного цвета, со светлыми волосами, смутно помню смятую пачку недорогих сигарет.
Это было летом 1988 года в городе Кашине, где наш первый курс художественного факультета ВГИКа находился на практике.


Первый раз мы общались ещё не будучи знакомы, в самом начале (первого моего) учебного 1987 года, когда в стране шла перестройка, а во ВГИКе шла своя маленькая революция (её быстро придушили). Сергей Колчеев, тогда дипломник, на собрании курса пытался как-то вовлечь нас в общественный процесс, происходивший на факультете, а я выступал против этого, наподобие «ничего не хотим и ни в чём участвовать не будем». Я сердился, напрягался, а он, он улыбался, спорил, но улыбался, и с тех пор мне впервые и навсегда впечатались в душу его глаза, увеличенные стеклами очков, такие весёлые, добрые, внимательные.


На той практике, куда он (блестяще защитив диплом) приехал на этюды в последнее своё лето художника, — словно прощаясь, предчувствуя то, чего невозможно предугадать, — так вот на практике нас, разобщённых первокурсников, иногородних и москвичей, он вдруг как-то сплотил и объединил тем, что мог спокойно затеять вечером какую-нибудь занимательную игру с участием всех или устроить импровизированный джем-сейшн, когда он пел — и стучал по табуретке — написанные нами «в чепуху» шуточные стихи, а остальные — кто подыгрывал на гитаре, кто стучал по банкам, я был на бэк-вокале (и подпевал, кошмарно фальшивя). Без напряжения, он вставал вечером, собирал всю оставшуюся после ужина жирную посуду и шёл мыть её холодной водой с мылом в подвал, а был он лет на 10 старше всех. А мы молча смотрели ему вслед с коек, и что-то начинало происходить в наших головах.


Мы быстро подружились, нам было интересно, он оказался замечательным, поразительным собеседником, таким, которому хотелось не рассказывать, а которого хотелось слушать. Его манера — спокойная, уравновешенная, точная, с паузой на обдумывание — завораживала на фоне общепринятой ментальной необязательности, полуфабрикатности мыслей, — нет, наш будущий батюшка был не такой. Он был мягкий и очень добрый человек, очень сдержанный. Вот, например, я засунул куда-то подаренный мне томик Фёдора Сологуба — и стал везде шарить, разыскивая его и приходя во всё большее и большее раздражение. Кончилось тем, что я подошёл к койке Сергея, он лежал или сидел на ней, прошёл мимо него, весьма бесцеремонно распахнул его тумбочку, посмотрел внутрь, захлопнул дверцу, отошёл… И тут до меня дошло. Он просто промолчал. Мне стало невыносимо стыдно, потому что всё вышло так мерзко, я сказал: «Прости меня, пожалуйста», — а он только: «Ничего, Данилушка, бывает», — и я сижу сейчас, спустя 15 лет, в «Кофе Бине» на Тверской, и на моих глазах слёзы. Невыносимо.


Мы полюбили его. И с Филиппом Пастуховым и Андреем Ушаковым решили сочинить посвящённые ему хокку и подарить, когда он придет с ежедневных этюдов.
В тот период моё мировоззрение представляло собой эдакий компот из «бытового мистицизма», интереса к гороскопам, даосизма, чань-буддизма (все, что было удобно адаптировать под гормональный срыв крыши) + подлинного интереса к фильмам Тарковского, Сокурова, книгам Достоевского. В общем, такой доморощенный интуитивизм. Среди прочих увлечений сильнейшим было увлечение группой «Аквариум» и её небезызвестным, тогда ещё харизматичным, лидером. Соответственно, копировал я и всю внешнюю атрибутику: волосы в хвостик, бусы на запястье, янтарные бусы на шее.
И однажды ночью, на той самой практике, мне приснился сон, в котором я увидел оранжево-жёлтое небо, скалу, ломающуюся в бесконечность под прямым углом, на её краю лежал Сергей. Свесив вниз руку, в которой были янтарные бусы, Сергей изо всех сил удерживал кого-то от падения в пропасть. Я написал хокку на тему этого сна, примерно следующее:

В янтарно-жёлтом зареве
Серёга спасает кого-то,
Таким он мне ночью приснился.

Прошли годы, прежде чем я понял смысл, что это был не просто сон, в котором одному вгиковцу приснился другой — нет. Нет, нет, нет. Нет. Я не хочу, чтобы его больше не было, и я думаю, что много таких дураков, как я, которые любят его там, где он есть сейчас, и хотят, чтобы он был опять, невыносимо хотят, чтобы он снова был с нами. Потом я понял что бусы означали чётки и молитву, а спасал он…




Спустя многие годы, очередной раз провожая его на Ярославский вокзал, — в темноте, когда холодно, мои пальцы скользят по его пальто, когда я обнимаю его и говорю: миленький, батюшка, береги себя, — он благословит, он обязательно перекрестит в окошко уже тронувшегося поезда. Я пойду по обледенелому перрону. Все последние годы так было горько, когда он уезжал, невыносимо, какое-то материнское чувство — пусть он не уезжает.


Бедная свечка — он таял, а я не знал, не видел, но что-то шевелилось в душе, — «Батюшка, не уезжай».


А вот и дождик, вот и дождик, дождик любви, дождик радостными золотыми ленточками излечи наши больные сердца и головы, пусть дети будут счастливы и мы спокойны… А кто сказал что я буду финтить, он привёл мне пример императрицы, которая говорила — неважно, чем я занимаюсь с полночи до утра, с утра до полночи, — я православная императрица, — он называл это двойными стандартами и размышлял об их роли в нашей истории. Мы гуляли в Измайлово. В Измайлово был дом его детства. В Измайлово он был счастлив.


Когда начались проблемы с его здоровьем (эрозия желудка, язва желудка), отец батюшки Сергия и его друзья священники начали действовать, чтобы перевести отца Сергия в Москву. То, о чем я пишу — лишь мои сбивчивые мысли, грязные отпечатки, отблески с его крестного пути и из побитых фрагментов, выплесков моих слов; вы, мои читатели, вряд ли сможете охватить картину жизни этого человека целиком, но я стараюсь, стараюсь, как могу, — в общем, не буду называть это обстоятельствами, но перевестись отцу Сергию не дали, и он должен был остаться на заклание, о, судьба, «судьба — это характер» (А.И.Солженицын), — надо было, чтобы с батюшкой случилось всё, как случалось со святыми.

«Дело в том, что как в жизни, так и в искусстве поступить по правде и по совести не сложно, но трудно; для этого нужен труд».
/Из статьи Сергея Колчеева к выставке его любимого педагога В.А.Васина. Дек.1986./

Должен он был пережить клеветы, должен был принять унижения, о которых мне он никогда, никогда не рассказывал. Я был у него в Никольске всего раз. И подчас не мог понять, почему батюшка ходит такой молчаливый и одинокий, и сам по себе, и не общается.

Какую борьбу ты пережил, батюшка, что ты вытерпел, но мы несём тебе любовь, любовь и молитву, и где бы ни была твоя душа, я кричу: «Батюшка, я люблю тебя! Дорогой мой, не оставляй нас, не забывай нас, помолись о нас». И часто утром на работе я смотрю в его лицо на экране компьютера и прошу его благословения, и я верю, что батюшка в раю служит Литургию и что лицо его светлое-светлое.

Мама, Наталья Михайловна Колчеева: «Это было — через месяц после его смерти, я увидела его, зная, что он умер, а я нет, а я живу здесь, а он там уже, потому что я только однажды видела его так. Вот он пришёл туда, в измайловский дом, я говорю — Серёжа, ну как же ты, ты же умер! Он говорит — да, ну что, я пришёл вот… Я говорю — ну, как тебе? Ну, сейчас лучше, — говорит… Я говорю — ну, как тебе там, вот что ты там, как? Он говорит — ну как я там, я — говорит — как камень вот лежу, а по мне птички прыгают и кругом что-то растёт, и я… Ну, я — говорит — сейчас приду. Пошёл.
Я его звала, он уже не вернулся больше. Вот ещё один раз я его видела, один раз, — это совсем недавно. Может быть, месяц тому назад. Он говорит — я просветляюсь. Очень коротко я его видела… Я не знаю. Вот он пришёл какой-то такой светлый, в чём-то таком, и говорит — мама, я просветляюсь ещё».

А вот что приснилось мне вскоре после того, как его не стало, — что через день после его похорон я нахожусь в квартире его родителей, и там ещё другие люди, и вдруг входит радостная Наталья Михайловна, а за ней — отец Сергий. Я говорю ему: «Батюшка, как же так, ты же умер», — а он мне говорит: «Я умер только на один день…»
И светло так на душе.



2. I Started A Joke

Я пошутил, а мир расплакался, но я не увидел, что шутка оказалась надо мной.
Я начал плакать…

Девочки и мальчики из воскресной школы, батюшка Антоний Серов, Наталья Львовна, заплаканная Светлана Маркелова, Наталья Михайловна и Юрий Владимирович, покойный батюшка Филадельф, дорогой Андрей Вязников …дорогие, дорогие бабушки Никольска и Дунилова, Сергей и Анастасия Говоровы, Юра Строев — моя мысль летит над землёй и видит вас всех, потому что всех вас подарил мне отец Сергий, дорогие мои диакон из Архангельска, отец Дмитрий, Маша, девушка из Великого Устюга, Денис Тупиков, Лена Баринова, — все-все, — я помню о вас, и не моя мысль, а душа отца Сергия облетела всех нас, парк в Измайлово, реку Юг, леса вокруг Никольска, — как ему там, где он — мы приходим на Преображенское кладбище, смотрим на два деревянных креста, красные гвоздики выжигают снег свечи запекаются на снегу розы цветут на снегу сугроб могилы усыпан цветами над нами небо.
Ангел мой, я буду помнить тебя, и я верю, что ты святой. И не судите меня строго. Я так хотел, мечтал: вот он переедет в Москву и будет служить в своём любимом Измайлове в огромном соборе или в маленькой церковке (если бы такая была в Измайлово), — я мечтал, я верил, я думал: он станет как митрополит Филарет Дроздов, душой, к которой будут стекаться множество душ, он был строитель от Бога, ему бы всё удалось, Россия, благодаря отцу Сергию я, как мог, понял и полюбил Пушкина, да и вообще всё русское — как осознанное, как разумное, как созидательное, тихое, справедливое, русое с голубыми или серыми глазами. Доброе, справедливое, талантливое. И умеренное. Душа России — не в безднах, не в горениях, цыганщине, жестокости, опричнине. Душа России — это отец Сергий, какой он был. Тихий, твёрдый, справедливый. Он никогда, ни за что меня не осудил. Если он досадовал на кого-то, то говорил в шутливой форме.
Да.

А между прочим, когда мы пошли навестить на измайловском вернисаже его бывшую однокурсницу Лену Баринову, он сказал: «Неудобно идти к даме без цветка», — сбежал в овражек и сорвал лопух. И когда мы пришли, он вручил Лене лопух. (Я немного недоумевал.) Она отвезла лопух домой, и там он расцвёл пышно, и долго так стоял. Вот такая маленькая история. Как же я любил, (знаю, многие испытают сейчас дежа вю), как же я любил приходить в их квартиру, когда он приезжал в отпуска. Дверь обычно открывал он сам — с бородой, в футболке, широкогрудый, плечистый (от физической работы на приходе), с голубыми светящимися глазами. Уже заранее смеясь и улыбаясь: «Данилушка». Я склонялся, чтобы получить его драгоценное благословение, его манера благословлять — не обмахивать тебя торопливо рукой, но медленно и внятно: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Тут же из прохода летела навстречу маленькая, кругленькая Наталья Михайловна, иногда с предельно строгим, сердитым выражением лица — с поджатыми губами, чтобы в шутку напугать («Ну-ка, что тут?!»), тут же расплываясь в самой добродушной улыбке, какую я только видел; неторопливо выходил из комнаты отец, Юрий Владимирович, целовал, обнимал.




Разговоры с отцом Сергием всегда были как собирание бриллиантов или жемчужин — такое было ощущение, что только задай вопрос, подожди, затаив дыхание, протяни руки, и упадёт в них маленький бриллиант, ясный, яркий, уже ограненный.

В мою последнюю встречу с батюшкой, в онкоцентре, он в разговоре с дочкой (она журналист) процитировал столь любимую им фразу Пушкина: «а писать /…/ надо вот этак: просто, коротко и ясно», — о, мой дорогой, в этом был весь ты, ты плоть и душа России, равновеликий тем, по кому и определяют понятие Россия.

23 декабря 2002 года.
На улице было холодно, шариковые ручки я купил на «Каширской» в «Союзпечати» и побежал бегом вдоль заборов, спросил дорогу, на входе в башню азербайджанцы варят какие-то конструкции на полу. Прошёл, надел одноразовые голубые бахилы, коридоры, лифт, вхожу в палату (палата №1, самая крайняя в ответвлении коридора). На левой из двух коек лежит батюшка. Сверху — иконы, лампа электрического света. Батюшка в чёрной тренировочной куртке на молнии… Присоединены отводные трубки от капельниц. Соседа не было, уехал на выходные домой. Батюшка благословил меня, было видно, что сил у него немного. В углу грел обогреватель соседа. Я объяснил батюшке, как пользоваться недавно подаренным ему мобильником и забил туда все телефоны. Я попытался подарить батюшке кассеты «Bee Gees», купленные по пути, но он отказался, я сказал, что они будут ждать его возвращения, но «Manfred Mann» (купленный давно по его заказу) батюшка всё-таки взял. А больше ничего не взял — одну чёрную ручку и одну кассету (я привез ему плеер, целую коробку кассет, тетрадь, три ручки). Сказал мне: «Не в развлечении сейчас моё спасение». Я видел у батюшки православную брошюру, понял, что он её читает и делает выписки.
Мне это неведомо, но мне кажется, что он приуготовлялся.
По своей всегдашней манере, он сразу стал расспрашивать, как у меня дела, но я, конечно, не стал распространяться о себе.
Вскоре как я пришёл, батюшка достал из портмоне телеграмму и спросил меня: «Ты, не объяснишь мне, что это такое?». Это была телеграмма, которую я послал от лица братьев Джибб 18 декабря с Центрального телеграфа. Я не умею и не захотел отпираться, и — после пары смущённых, с улыбкой, «не знаю» — сказал, что это я послал. Видно было, что батюшка капельку разочарован, он сказал — что он подумал, что это Анна (дочь), узнав о его болезни, связалась с «Bee Gees»… Он говорит: «…представь мои чувства: я говорю с игуменом Дионисием (настоятелем Вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря) о деталях пострижения… и вдруг приносят эту телеграмму».
В телеграмме я написал примерно следующее: «Уважаемый отец Сергий, мы работаем сейчас над русскоязычной версией одной из наших песен, но возникли затруднения при работе с текстом, рассчитываем на вашу помощь.
Братья Джибб». И приведен подстрочник песни «Massachusetts», которую он очень любил.


О. Сергий с прихожанкой, на берегу р.Юг около Никольска.

Мы могли говорить о чём угодно: о святых старцах и о «Роллинг Стоунз», о твоих детках из Воскресной школы, о русской истории, — всё мне интересно из твоих уст.
Эй, ты, одинокая душа, сумасшедшая набекрень голова, новичок, неофит, девочка, пацан, воцерковлённый человек, священник, пожилой человек, незнакомец, незнакомка, иностранец, русский — нерусский — без разницы — здесь был человек, здесь был замечательный человек, здесь был мой друг и брат и духовный отец, здесь был косящий мальчик в очках и протоиерей Сергий Колчеев, — и теперь его нет, я сжимаю, как собака, клыки, и я не в себе, и я говорю тебе — помни, помни, помни!


А ещё он любил «Bee Gees», и его любимыми альбомами были ранние пластинки группы. В темноте, по пути в гости к художнице Затуловской, у метро «Динамо» мы заходим в палатку, чтобы купить последний альбом «Би Джиз», «This Is Where I Came In». Этот альбом действительно окажется последним — 13 января 2003 года в Майами во Флориде, в госпитале «Гора Сионская» в возрасте 53 лет умрёт Морис Гибб, умрёт на операционном столе, на 9 дней раньше тебя, и «Би Джиз» исчезнут вместе с тобой. Вот так.
Вот куда я пришёл.

Так куда же ты ушёл! Так куда же ты ушёл, поруганный, перенесший перед смертью физические муки страшной болезни, разрушившей твоё тело, но не дух.


Троице-Сергиева Лавра.
Собор залит светом, кажется, что огоньки свечей плавают в воздухе; спросив благословения архимандрита Кирилла Павлова, мы должны помочь отцу Филадельфу приложиться к мощам Преподобного Сергия Радонежского; ты говоришь мне: «Сделай руки вот так», — мы схватываем руки квадратом и помогаем батюшке Филадельфу подняться к раке, и это навсегда запечатлевается в моей душе, и я словно остался там навсегда частью себя. Моё сердце, ведь ты слышишь и видишь меня. Ведь я не лгу, я не фальшивлю, не вру, это было бы невыносимо.
То что происходило, происходило в тишине. Отец Сергий был духовным чадом батюшки Филадельфа. Батюшка Филадельф, в схиме иеросхимонах Моисей, очень любил кофе. До принятия в зрелом возрасте монашества он был известным профессором, но я узнал его только согнутым в дугу болезнью монахом. Мне посчастливилось побывать в его крошечной келейке, сплошь заполненной книгами, а сам батюшка Филадельф писал замечательные книги.

Про батюшку Филадельфа отец Сергий рассказал мне такой случай. В обязанности батюшки Филадельфа входило отпирать рано утром, с открытием ворот Лавры, Троицкий Собор, где стоит рака с мощами преподобного Сергия Радонежского. И однажды он опоздал, я не знаю почему, проспал ли или ещё почему-то, но прибежал он к Собору уже когда там собралось некоторое количество народу, и какая-то баба «понесла» на него иеромонаха, а он вместо того, чтобы осадить её, чуть ли не на колени перед ней упал, прося прощения, вот так, мои ангелы, такой он был батюшка Филадельф, подаривший мне книжку с надписью: «Дорогому брату во Христе Даниилу от недостойного и.м. Ф-фа».


За Лаврой закат. Косогор, где уже домики; последние косые лучи заливают купола соборов, колокольню. Сергей пишет панорамный этюд. Лето 1989 года. У нас практика в Загорске. Он снова приехал к нам (к нашему курсу), но теперь он пишет редко, урывками, он проходит послушание в Лавре, беседует со своим духовником — отцом Филадельфом.

3. Судьба?

Я скажу вам, что я думаю, я ничего не скрою, я знаю, что судьба много раз ставила отца Сергия на развилку, и я не знаю, сам ли он делал шаг или рука Божья вела его, но он мог множество раз изменить судьбу, — кажется, что крест, который он пронёс до конца, он выбрал во многом сам.
Его уход с последнего курса престижного факультета международного отделения журналистики МГУ, нежелание делать «замечательную» карьеру, следом — служба в армии, женитьба, поступление во ВГИК, чудесное навёрстывание пропущенного начального художественного образования, превращение в зрелого пейзажиста…

«Но, думаю, когда художник пишет с натуры — в особенности природу, — он не только созерцает, но и действует, то есть видит, мыслит и делает одновременно и, значит, пребывает в состоянии единого всем своим существом — целостно».
/Сергей Колчеев. Из статьи к выставке В. А. Васина./

Он рассказывал мне такой случай. Его главной привязанностью в живописи был пейзаж, в котором он чувствовал себя наиболее свободно, раскованно, точно. Чтобы развиваться и дальше в этом направлении, Сергей захотел перевестись в знаменитый Суриковский институт в мастерскую В. Г. Цыплакова, которая специализировалась на пейзажной живописи. Он показал мастеру работы, и между ними было достигнуто соглашение, что с нового учебного года Цыплаков берёт его к себе… Но Цыплаков внезапно умер — и их договорённость, не закреплённая никакими документами, не претворилась в переход Сергея из ВГИКа. И судьба в очередной раз направила его в то русло, на тот путь, который ему суждено было пройти. И таких случаев был не один и не два.

Сергей закончил институт дипломной серией удивительных духовидческих работ, в которых угадывались традиции Рябушкина, Аполлинария Васнецова, может быть, Борисова-Мусатова, но всё уже было пронзено каким-то нездешним величественным видением… и вдруг — нежелание «делать карьеру кинохудожника», нежелание устраиваться уже всерьёз, а ему было уже 33, подрастала дочь. Нет. Он делает новый шаг. По благословению своего духовника, в конце 1989 года он едет на приход в Вологодскую епархию, помогать иеромонаху Ефрему Виноградову восстанавливать церковную жизнь в Никольске, районном центре области…
Сначала они служат в церковном доме в деревне Кожаево, потом начинается борьба за возвращение церкви храма Казанской Божьей Матери, где при советской власти была устроена мукомольня. Потом отца Ефрема переводят в Вологду. Сергей Колчеев проходит кратковременное служение в Вологде, «экстерном готовится к рукоположению», становится диаконом, а, затем — иереем Сергием Колчеевым — батюшкой. А после, после годы трудов, без диакона, без духовного окормления, один на многие десятки километров вокруг.

Несостоявшаяся учёба в семинарии Троице-Сергиевой лавры, куда он поступил за послушание слову архимандрита Кирилла
Несостоявшееся семейное счастье…
Несостоявшийся перевод в Москву.


Я люблю тебя, мой ангел, как любят все, кто любил тебя при жизни, наша любовь не вытаяла как дыхание на стекле, ты такой же живой, я слушаю «Би Джиз», моя ручка выписывает буковки, в ответ на моё хокку тогда, в 1988 или 89 году, ты сочинил для меня ответные стихи.

Этимасия

Раскрытая книга на покинутом месте:
Ветер шевелит листами.
Большие, больше муравья, буквы;
Приходит человек, прочесть книгу, —
Он и сам не больше муравья.
Пролетит птица. Зайдёт солнце.

И потом спросил меня: «Ты знаешь, что значит это слово?» и сам же разъяснил ^*  (как я мог знать?!).

4. Конец

Батюшка, не оставляй нас, батюшка, отмоли нас у Бога.
Интересно, увидимся ли мы ещё.

Лёжа на больничной койке с перекрытым опухолью пищеводом ты сказал: «Знаешь, какая у меня сейчас мечта — выпить стакан воды». И вспоминал, как ездил с семьёй в Адлер, и мечтал: ещё бы полежать на спине в море. И я мысленно видел это море.

Дорогой друг в ту нашу встречу ты посмотрел на меня и сказал: «Всё, Данилка:
Пора, мой друг, пора,
Покоя сердце просит…»
Но я перебил тебя, неловко пытаясь сменить тему: де у Александра Сергеевича ещё много других стихов… Ещё мы рассматривали кассету «Manfred Mann» (после я узнал, что уже перед самым концом, дома, в кровати, ты ставил магнитофон на колени и слушал её), — ты сказал, что это всё — классические вещи. «Fox On The Run» — бегущая лисица.

Отец Антоний плачет, на родителей лучше не смотреть, девочки из воскресной школы роняют жемчужинки из глаз, плачет никольский фермер. Но вот кадры из фильма — в красном облачении ты спускаешься в овраг, где после революции расстреливали неугодных власти и где вы с отцом Ефремом поставили Поклонный Крест, спускаешься — помолиться за убиенных. В белых облачениях, с таким нездешним лицом на Пасху 1997 года, ты выходишь из Царских врат. Вместе с толпой прихожан, окружающей тебя, Крестным ходом вы движетесь вокруг Церкви. Ночь, огоньки свечей, светятся твои одежды, свет на твоём лице.

Последний раз, когда я услышал тебя. Это было уже после того, когда тебя по окончании химиотерапии перевезли домой. Я позвонил твоему отцу, узнать, как ты себя чувствуешь, а он сказал: а ты сам с ним поговори, — и я услышал, как он позвал, проходящего, тебя: «Отец Сергий, Данила звонит, поговоришь?!» — и я услышал удаляющееся: «Передай привет!». Я не знал тогда, насколько ты ослаб, что жить тебе оставалось считанные дни. Что ты передумал тогда, что чувствовал. Я твёрдо верил, что ты поправишься, и сказал тебе, выходя из палаты онкоцентра, погасив по твоей просьбе свет, сказал в прямоугольник темноты: «Выздоравливай, отец Сергий, ты нам всем нужен, мы все тебя так любим!» Эй, все, кто не успел это сказать, — я сказал это и за вас.


13 декабря 2002 года позвонил твой отец и сказал, что у него плохие новости, что ты болен раком, что тебя смотрели в Вологде, и твою стадию болезни признали неоперабельной. Это было как удар топором, в последних числах сентября я видел тебя, здорового и счастливого, у родителей в отпуске. Вспомнил, как ты с радостью рассказывал мне, как лежал в Никольской больнице (с «эрозией желудка»), как тебе там было хорошо, потому что никто тебя не беспокоил. А батюшка наш не знал покоя ни днём, ни ночью, как он рассказывал: «Только за что-нибудь сядешь — стучат в дверь: Батюшка поехали на отпевание!». Да.
Я записал тебе пред этим кассету «Амбиент 1/Музыка для аэропортов» Брайана Ино, она тебе так понравилась, что ты скопировал её и на оборотную сторону, и слушал в больнице, тебе приносили гостинцы, тебе приносили цветы, там ты отдохнул.

«И огни погасли в Массачусетсе»
18 декабря 2002 года я пошел на Центральный Телеграф и отправил тебе в Вологодскую больницу телеграмму с похожим текстом:
Уважаемый отец Сергий, мы работаем сейчас над русскоязычной версией одной из наших песен, но возникли затруднения при работе с текстом. Вот подстрочник.

Я чувствую, что должен вернуться в Массачусетс Что-то говорит мне я должен вернуться домой И все огни погасли в Массачусетсе В день когда я оставил её жить своей жизнью Пытаюсь доехать автостопом до Сан-Франциско сделать так как мне хочется и все огни погасли в Массачусетсе /………………………………/ Расскажи мне про жизнь в Массачусетсе Скажи о людях которых я знал И все огни погасли в Массачусетсе И Массачусетс одно из многих мест что я видел Я буду помнить Массачусетс

Рассчитываем на вашу помощь. Братья Джибб.

P.S.
Я не могу рассказать о великом человеке в маленькой статье, не могу выразить невыразимое, я не смог даже обежать по контуру то, что было таким значимым и великим в моей жизни, вот лето 1988-го — мы с Сергеем и ребятами с нашего курса купаемся ночью в Кашинке, и над нами — колоссальный Млечный путь — река из звёзд, и река из звёзд под нами; вот я в храме у отца Антония, и отец Сергий испрашивает для меня разрешения причаститься, хотя я нарушил церковный канон, и я плачу, а он меня исповедует. Вот мама читает ему шмелёвское «Лето Господне», — в последние его дни.
Вот мы с тобой на Преображенском кладбище, золотая осень, ты служишь панихиду по своим бабушке и дедушке, — ведомо ли мне, что скоро я приду сюда с другими людьми, но уже совсем без тебя.
А сейчас, сейчас ты ещё жив, солнце всё так замечательно вызолотило, и листья под ногами жёлтые, рыжие и палевые, сияют белые кресты — там, где захоронены неизвестные солдаты. Мы фотографируемся. Пусть этот день не кончается.
На моей шее — крестик, вырезанный тобой из измайловского ясеня; я надеюсь, до конца моих дней он будет со мной. Мне легко с ним, а когда становится тяжело на душе, я целую его и прижимаю ко лбу.




В ночь на 24 августа 2002 года из деревни Дунилово была похищена чудотворная Дуниловская икона Божьей Матери, главная святыня в твоём районе. Это стало для тебя страшным ударом, ты сказал мне в онкоцентре: «Богородица покинула нас». После этого болезнь источила тебя. Ты должен был выдержать и этот удар.

P.P.S. В «Онко-1» в Вологде, ночью, после того, как ты узнал о своей болезни, тебе приснился сон, о котором ты рассказал на следующий день своей духовной дочери, профессору Наталье Львовне Болотовой. Отец Сергий сначала долго не спал, а когда заснул, ему приснилось, что он в Измайлове, в густом лесу, в чаще, стоит в золотых облачениях. И у него было ощущение, что он видит себя изнутри, и весь изнутри светится огнём, видит свет, идущий из него. И он пытается найти дорогу к дому, где прошли его детство и юность. Искал, мучился и нашёл дорогу, вышел на неё и по ней пошёл к дому. Нашёл дом, заходит и видит, что всё там не своё, там живут чужие люди. Ходил по дому — и кругом чужие люди. И потом увидел Наталью Львовну. И Наталья Львовна ему говорит: «Как хорошо, что вы вернулись домой!» И после этого он проснулся. И уже не спал, и всё думал об этом сне, потому что его не покидало чувство реальности увиденного.






Автор сердечно благодарит за помощь в работе:
Наталью Михайловну и Юрия Владимировича КОЛЧЕЕВЫХ, Наталью Львовну БОЛОТОВУ и Андрея ВЯЗНИКОВА.
В тексте использованы фотографии из семейного архива КОЛЧЕЕВЫХ.


^* ЭТИМАСИЯ (греч. — готовность, уготованность) престол, уготованный для второго пришествия Иисуса Христа, грядущего вершить [суд] над живыми и мёртвыми (Пс IX, 58). В византийской и древнерусской живописи Этимасия изображается как самостоятельно (в монументальных росписях), так и в составе композиции «Страшный Суд» и других сложных символикодогматических композиций. Обычно на престоле полагается книга (Евангелие, Книга Жизни — Откр. V) и орудия страстей Иисуса Христа — крест, копьё и трость с губкой.

Изображения в тексте:
Этимасия. Оборотная сторона Владимирской иконы Божией Матери.
В центре Престола с красным покровом лежит закрытое Евангелие. На Евангелии сидит белый голубь с золотым нимбом (символ Духа Святого). Слева и справа от Евангелия четыре гвоздя и терновый венец. За престолом изображен Крест, по сторонам которого — Копие и Трость. По сторонам Креста надпись IС ХС, ниже НИ КА.

Фото вверху: Протоиерей Сергий Колчеев. Фото Андрей Вязников.
Фото внизу: Изготовление креста на могилу преподобномученика Симона Воломского. Фото диакон Владимир Колпаков.