Записано по воспоминаниям Данилова Николая Васильевича (родился в деревне Андреевское Стреленского сельсовета в 1936 году) его дочерью.
Симон Воломский. Приходил и обещал вернуться…Отцовские воспоминания – подробности прошлого, поток памяти… НожницыКогда пристройка заброшенного деревенского дома была разобрана рыбаками и охотниками на дрова, стена двора с выступающими половицами – на высоте чуть более человеческого роста – оказалась открытой. Вот на этом выступе я и увидел лежащий металлическим предмет. Это были старинные ножницы, чуть поржавевшие, все в серой пыли…
Война – это голод…И сразу вспомнилось военное детство. И первое, что пришло на ум, это, безусловно, голодное время. «Все для фронта, все для победы» – лозунг той поры. Это и особое отношение к таким ценностям как хлеб, соль, спички и керосин. О сахаре в деревне почти ничего и не знали, были только довоенные воспоминания. Карточек колхозникам не выдавали, только служащим. В магазине деревни Анисимово колхозным детям на хлеб можно было только посмотреть, только ощутить чарующий запах свежего черного хлеба. Вот за этим запахом и заходили мы в магазин после школы, а потом шли еще в столовую, на другой конец большой деревни Анисимово. Но увы – от запахов в желудке ничего не прибавлялось. Нас никто не замечал. А от хлеба было так трудно оторвать взгляд голодных глаз!
Уходили в школу рано – еще затемно, пошвыркав горяченького супчика из грибов с картошкой. Возвращались, если в зимнее время, – тоже в темноте. Целый день без всякой еды, длинная дорога на холоде и, конечно, все разговоры сводились к еде. Как-то по дороге к дому пытался нам объяснить наш товарищ из деревни Верховино – видимо, он был нас постарше, – что такое халва, которую он как-то ел до войны. Это еда, говорил, по виду как мыло, но такая сладкая и вкусная, что трудно и объяснить. Текли слюнки, но похвастаться чем-то подобным мог далеко не каждый. Я помнил вкус яблок, и еще каким-то образом удалось купить маме в начале войны в магазине пряники, покрытые белой глазурью. Но кормила бабушка жеваными пряниками только младшего братишку. К началу войны ему было около двадцати дней, а я был старший, почти взрослый – мне было пять лет.
Вечерами деревня замирала, огонек светился не в каждом доме. Радио, конечно, не было. Освещались вечерами лучиной из березовых поленьев: сгорала одна лучинка, зажигали другую, вставляя в светец, огарок падал в поставленный тазик с водой. Собирались на огонек взрослые и дети, жили слухами и что-то узнавали из газет. Приходила районка – «Советская мысль». Но, конечно, она была не у всех и невсегда.
Шла война, слухи были одни тревожнее других. В деревню приходили похоронки, слышался плач, причитания. Настроение, тяжелые предчувствия взрослых передавались детям.
Бабушкины легендыСобрались мы как-то на огонек у Манефы Николаевны Поповой. Ее дети были примерно нашего возраста. Пришла в тот вечер к ним бабушка (знаю только фамилию – Рожина), которая жила в трех километрах от нас – в деревне Верховино. В гости, так понимаю. Что-то ушивала, что-то перешивала вручную, держа в руках ножницы – большие, старинные, необычной формы.
Лучинка то вспыхивала ярко, то почти гасла. Метались тени по темным стенам. Потрескивание лучинки, шипение огарков в воде, легкий запах дыма – было что-то таинственное в этом. И лился рассказ о прошлом, о старине, рассказ пожилого человека, стосковавшегося по общению…
Деревня Верховино была по нашим меркам не такая уж и маленькая – шестьдесят дворов, другие деревни меньше, но она была крайней, выше по течению Стрельны деревень не было, леса, глухомань. Но если сказать точнее, деревни в далеком прошлом были и там, сказания о них передавались из поколения в поколение. Была деревня и у речки Марковки – на левом берегу Стрельны, и выше по течению в километрах двух-трех – деревня Задорино, и еще деревня в километрах двадцати у правого притока Стрельны – речки Ребцовки. Так вот, по легендам, деревни эти были разрушены жестокими чудями, которые взрослых людей убивали, а младенцев насаживали на колья. Подходили они и к Верховину, но деревня была расположена на высоком речном мысу, и со стороны казалось, что она на острове. Чуди побоялись ее защитников и отступили.
(Эти рассказы не лишены оснований: на местах деревень, действительно, сохранились знаки былой жизни людей, ямы и т.д., а когда разделывали новины, пахали землю, то находили там и черепки от глиняной посуды).
ВолмыОт деревни Верховино шла старая лесная дорога по берегам реки Стрельны, по левому притоку речке Покше, притокам Утважу и Медведевке, пересекала водораздел и выходила в бассейн реки Кичменьги, к самым крайним деревням Великоустюгского района под общим названием «Волмы». Это был всего один дневной переход от Верховина – около 40 километров.
Дорога когда-то была в хорошем состоянии, по ней ездили и на лошадях. И даже сейчас на картах она еще отмечается, но по большей части этих мест прошли вырубки (если можно так назвать варварское уничтожение леса, более напоминающее последствия страшного урагана или атомной войны). И естественно, что в таких местах следов древней лесной дороги не найти. Но еще даже в военное время связь с деревнями по этой дороге поддерживалась. Туда, как в более зажиточные деревни, ходили наши жители обменивать вещи на хлеб.
КаталиОттуда же, обычно с первыми морозами, приходили мастера – катальщики валенок – на свой отхожий промысел. У нас, в деревне Андреевском, останавливались в каком-либо доме или переходили из дома в дом. Нужны валенки? Хозяева предоставят овечью шерсть, питание, можно договориться и об оплате. Инструменты катали приносили с собой. Русская печь тоже переходила на время в их пользование. Изба наполнялась не очень приятным запахом мокрой овечьей шерсти, паром, чудным говором, в котором даже снегири – фупики; и немножко другим произношением слов: что бы кто ни делал, то все пекот, текот, волокот… Но встречали этих людей как старых, добрых знакомых, ведь валенки получались отменные: мягкие, теплые, красивые. Были воломцы мастерами от бога.
В
оломский портнойПриостановив рассказ о прошлом и взглянув на ножницы в своих руках, бабушка вдруг сказала: «А знаете ли вы, что вот эти ножницы оставил у нас – в Верховине – святой Симон Воломский, когда приходил портняжничать, на заработки?» И дальше следовал рассказ о том, как он уходил с Волом на неделю. Овцы в его хлеву (овцы были в каждом деревенском дворе) оставались без присмотра, и чтобы они не голодали, он поднимал сено на настил из жердочек, так чтобы овцы могли дотянуться и есть его снизу, а сено постепенно оседало и еда не кончалась. А вместо воды Симон оставлял им снег.
…Почему святой Симон не вернулся, как обещал, и его ножницы так и остались в деревне? Была, наверное, на то причина… Но то, что он их точно оставил в Верховине, рассказывали и другие жители этой деревни.
…Странное чувство овладело мною: ножницы мне были не нужны, но бросить их я уже не мог. Они, как две капли воды, были похожи на те, увиденные мною в детстве, хотя я и не мог утверждать, что это те самые ножницы…
И еще небольшой комментарий, уже мой:
А ножницы те и до сих пор хранятся у нас дома. И как будто есть у них своя невидимая охранная грамота… Вот почему-то прошлым летом, когда было совсем некогда, я вспомнила про них, принесла из сарая домой, чтобы сфотографировать, да так и оставила, а прошло совсем немного времени и сараи наши сгорели напрочь – будь бы там ножницы, потом не отыскать…
И еще покажу я вам одну икону. Когда-то очень давно она была в Верховине, потом в другой стреленской деревне, а сейчас находится в Великом Устюге.
Я знаю, что на этой иконе изображен Симон Воломский. Судя по всему, он в центре. И думается мне, что на этой иконе изображены устюжские святые, слева направо: Прокопий Праведный, Симон Воломский, Иоанн Устюжский. И когда я смотрю на этот образ, создается впечатление, что Прокопий Праведный указывает на Симона Воломского, как будто представляя его и объясняя, что он тоже один из них – из устюжских святых.
Может, я в чем-то заблуждаюсь, и кто-то подскажет другое. Но мою версию частично подтверждает и едва заметная и очень давняя карандашная надпись на обороте иконы: Прокопий Устюжский, Симон Волом…, – дальше, к сожалению, не читается.
Есть у меня фотография и обратной стороны иконы – зримый след ее удивительной биографии. Получается, что первоначально эта икона не была посвящена устюжским святым. А затем литые складни и кресты перенесли на ее оборот, только выше и ближе друг к другу, чтобы освободить место для ликов святых.
И еще из моего детства. Помню, как мне рассказывал папа, как они, будучи еще мальчишками, взбирались на полуразрушенную колокольню (Стреленской Богоявленской церкви, что на угоре над деревней Павловское): «Ведь в хорошую погоду оттуда Волмы видать!» И слышалось мне «волны», и шумели они где-то на горизонте, а потом я стала понимать, что это такое место, но решила, наверно там так волнисто, холмисто, что Волнами называют. Пройдут годы, и только потом я уже точно пойму, что они все-таки видели.
…В дальней дали, на пределе горизонта, виднелись в туманной дымке черные тесовые крыши одной из воломских деревень.
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
